Поэзия

Две эпиграммы

На себя

Необразованность - мой главный атрибут.
Безграмотность написана на роже.
На что другие хер "кладут",
Я - "ложу".

На NN

Он истину постиг,
И он владеет тайной.
Но нет, не через стих -
Ректально.
 
Письмо третьеримскому другу
Eheu fugaces, Postume Postume.
(Эх, Постум, Постум)
(Гораций)

Нынче ветрено и волны бьют о сваи,
Всё иначе здесь, совсем не так, как прежде.
Листья падают, почти не вызывая
Аналогии с падением одежды.
Зелень лавра, доходящая до дрожи,
Над челом моим колышется от ветра.
Плед накину, утеплённые калоши
И сапожки из тарентинского фетра.
Скоро осень, не ревут уже тюлени,
До весны не будет криков пеликаньих.
Только мух вокруг согласное гуденье,
Но отмахиваться сил нет, ни желанья.
*
Коротаю вечер с амфорою джина
Да бутылкою бордосского сотерна.
Гляну в зеркало и вижу лишь руины.
Вид, конечно, очень варварский, но верный.
Приезжай, до декабря успеешь, Постум,
Постелю тебе в саду, ведь мы не баре.
Будешь сливами питаться, как опоссум,
Про Васильевский мне тренькать на гитаре.
Я слыхал, у вас с гитарами гетеры
Стих уродуют мой двенадцатисложный.
Здесь, в Валенсии, какие адюльтеры?
Мне от мах уже отмухиваться тошно.
*
Что в престольной? Мягко стелют? Спать не жёстко?
Слышал я, сидит купец у вас толковый.
Он тирана, бают, гладил против шёрстки,
Недоимок утаивши на целковый.
Погулял – и на свои вернулся круги,
Не в Тюмени заседает, а в темнице.
Говорят, что олигархи все ворюги,
Но ворюги мне милей: родные лица.
*
Как там Цезарь новый? Снова интригует?
Ты здоров ли, друг мой, как твой Инситатус*?
В Думу въехать бы на нём в парчёвой сбруе,
Там пора восстановить и кво, и статус.
Кто в Кремле, в колонном зале чьи портреты
На стенах висят, кого в премьеры прочат?
Как на юге, в Дагестане или где там,
Неужели до сих пор в сортирах мочат?
*
Впрочем, что мне, я отшельник и затворник,
Будут книги, будет день и будет пища.
Я пошлю тебе засиженный свой сборник,
Мухи редко ошибаются, дружище.
Понт волнами камни точит у барьера,
Судно бьётся о скалу на горизонте.
На скамейке – тени Плиния с Гомером
Обсуждают книгу Бродского «О понте».
Хорошо, мой друг, до середины прожив,
Впасть в неслыханную ересь гекзаметра.
Зелень лавра, доводящая до дрожи,
Шевелюру прикрывает мне от ветра.
 

Хамсин

На губе
Желание парить к рождённым по залёту
приходит через кровь от летуна-отца.
И коротает век бескрылая пехота,
качая небеса из опия-сырца.

Не тибровой на свет намытые водицей –
гибриды бугая и жертвенной овцы –
мы блеяли когда фабричные волчицы
совали нам свои солёные сосцы.

А после был звонок, и как любой ребенок
я в люди побежал, улыбкой осиян.
Учить из букварей слова для похоронок.
В «Зарнице» победить – и выиграть Афган.

Но весело плюя на здешние порядки,
включая дурака, где надо бы мозги,
как Витус Беринг я осваивал «камчатку».
А заодно рельеф соседкиной ноги.

Тот вечный голодарь, что время пожирает,
мне виделся клопом к семнадцати годам.
И первая любовь была не хуже рая -
у Евы есть Адам, а у него - «Агдам».

Под окнами шумел художественным свистом,
зовя на променад, народный коллектив
непоротых шутов, заигранных артисток
(давно уже не дев, но, несомненно - див).

И в ужин при свечах весеннего каштана
от божеских щедрот хватало нам бурды
наполнившей грааль гранёного стакана
что был украден мной в киоске «газводы»…

Где вы сейчас и чем насилуете печень?
Кем греетесь зимой? Надежным ли богам
вы молитесь теперь, когда молиться нечем?
И курите кому свой чуйский фимиам?

Чужие времена – чем дальше, тем заразней.
И вроде все путём. И вроде – стол и кров.
Легко живется днем, когда ночами дразнят
Зеленые хвосты ушедших поездов.

Навек один из вас, надеюсь, что когда-то
без золота во рту, а значит налегке,
взлечу как махаон, махая аттестатом,
где по предмету «жизнь» - трояк на трояке.
 
Салонный романс (Памяти Александра Николаевича Вертинского)
Александр Галич

"...Мне снилось, что потом
В притонах Сан-Франциско,
Лиловый негр Вам подает манто..."
(А.Вертинский)

...И вновь эти вечные трое
Играют в преступную страсть,
И вновь эти греки из Трои
Стремятся Елену украсть!..


А сердце сжимается больно,
Виски малярийно мокры —
От этой игры треугольной,
Безвыйгрышной этой игры.

Развей мою смуту жалейкой,
Где скрыты лады под корой,
И спой — как под старой шинелькой
Лежал сероглазый король.

В беспамятстве дедовских кресел
Глаза я закрою, и вот —
Из рыжей Бразилии крейсер
В кисейную гавань плывёт.

А гавань созвездия множит,
А тучи — летучей грядой...
Но век не вмешаться не может,
А норов у века крутой!

Он судьбы смешает, как фанты,
Ему ералаш по душе, —
И вот он враля-лейтенанта
Назначит морским атташе.

На карте истории некто
Возникнет, подобный мазку,
И правнук лилового негра
За займом приедет в Москву.

И всё ему даст непременно
Тот некто, который никто,
И тихая пани Ирена
Наденет на негра пальто.

И так этот мир разутюжен,
Что чёрта ли нам на рожон?!
Нам ужин прощальный — не ужин,
А сто пятьдесят под боржом.

А трое? Ну что же что трое!
Им равное право дано.
А Троя? — Разрушена Троя,
И это известно давно.

Всё предано праху и тлену,
Ни дат не осталось, ни вех.
А нашу Елену, Елену —
Не греки украли, а век!

1965
 
Воронцовский парк

На ветках снег.
Ноль градусов.
Декабрь выдался какой-то жидкий.
Гуляет в парке человек.
Висят на воздухе отдельные снежинки.
Живи и радуйся.

Да только на сугробе кто-то мусор набросал,
Бутылки из-под чешского.
А на площадке я увидел пса.
Пёс чешется.
На лапках суетлив, но глазом осторожен,
Под ёлкой воробей питается.
Прохожий - оказалось, что китаец
(я разглядел поближе к дому).
Он погулял и видел он всё то же.
Но ощутил, конечно, по-другому.
 
Сверху Снизу